Отправной точкой книги П. де Кубертена "Франция после 1814 г." не случайно была избрана дата окончания многолетней войны в Европе. Уже на первых страницах автор постарался дать свое объяснение, почему по достижении мира тогда не сложилась европейская организация государств.

В лице Александра I Россия выглядела либеральным победителем - она не пыталась диктовать какие-либо требования в отношении государственного устройства Франции. "Сразу после капитуляции, - писал П. де Кубертен, - русский император Александр предложил французскому министру иностранных дел Колинкору свою резолюцию - не иметь никаких сношений с Наполеоном, и сделал оговорку, что в остальном Франции будет представлена свобода внутреннего устройства".

Единственное, по мнению автора, чего хотел царь в этой сфере, - видеть своего фаворита, строителя Одессы Э. де Ришелье премьер-министром Франции. Заслугу российского императора П. де Кубертен усматривал в том, что тот держался позиции в пользу сохранения французским государством территориальной целостности. П. де Кубертен с большим сочувствием к своему народу писал о материальных тяготах, которые были связаны с пребыванием иностранных войск в стране (велики были и тяготы других участников войны, прежде всего России).

Но в то же время он констатировал, что со стороны русских нельзя было усмотреть ничего похожего на национальный антагонизм с французами, который обнаруживали некоторые другие участники коалиции. Как бы ни было это трудно для его национального чувства, даже комментируя подобные настроения в отношении целого народа, он старался подойти к положению объективно, находя, что в такой позиции можно выявить элементы "естественной реакции на уродливую схему Наполеона по подчинению Европы и всего мира".

Эхо тех событий, как он считал, прошло через годы, докатившись до конца XIX века, питая боязнь и недоверие европейских народов друг к другу, опасения, с которыми в других странах следили за внутренней жизнью Франции. Сторонник демократического, но эволюционного развития, П. де Кубертен через всю работу проводил мысль о том, что резкие повороты во внутренней жизни и дестабилизация международных отношений могут сопутствовать друг другу.

Европейская организация государств или, как выражались в первой половине XIX века, европейский концерт оставалась только идеей именно потому, как он считал, что и после падения режима Наполеона I, она мыслилась как блок, где Франции не давали равного места, или даже направленный против этой страны. Общий смысл этого суждения заставляет вспомнить трудные поиски в различных странах ответа на вопрос о целях европейской организации, развернувшиеся в конце XIX века и отразившиеся, в частности, в работах Л. А. Камаровского; о том, может ли быть основанием такой организации направленность против какой-либо державы или хотя бы ее неучастие.

Если "европейский концерт" не сложился в начале XIX века, то это явилось первым и важным указанием на то, что принцип фактического, юридического и морального равенства государств, признанный всеми в отношении друг друга, есть главное условие такой организации, дополненный их действительным намерением не создавать взаимной угрозы и даже настороженности.

Вопрос о мире, войне и уроках истории не однажды был поднят на страницах книги "Франция после 1814 г.". Спустя четыре десятилетия после того, как русские войска отразили нашествие, две страны вновь столкнулись на полях сражений. Были иными политическая ситуация, расклад сил и отношения в Европе, во главе двух стран стояли другие политики.

Толкнувшая французские войска в далекий Крым война представлялась П. де Кубертену не результатом вражды или даже серьезного противоречия интересов, а следствием дипломатических недоразумений, взаимного непонимания и поспешности. Он писал: "В Крыму все воевали, в конце концов не понимая почему: англичане - в Балаклаве, французы - на Малаховом кургане... не приходится уже говорить о героизме армии и населения Севастополя под командой незабываемого Тотлебена". Все это создавало громадную батальную картину.

"Но, - продолжал П. де Кубертен, - этот эпос стоил нам дорого: 95 тысяч французов, 20 тысяч англичан, 2 тыс. пьемонтцев, около 30 тыс. турок и 110 тысяч русских, всего около 300 тысяч человек погибали в этой далекой стране, кто в боях, кто, еще более несчастный - в госпиталях, оставаясь заложником холеры, лихорадки и холода двух исполненных печали зим".

Мирный конгресс в Париже в феврале 1856 г. автор считал заслугой своей страны. И все же главное впечатление от подписанного договора он определил, как невозможность понять, кто и что выиграл или проиграл. Он писал: "За исключением иллюзорных наказаний таких, как ограничение русских вооруженных сил в Черном море, которое четырнадцать лет спустя сама Англия охотно устранила, все остальные пункты соглашений были таковы, что достичь договоренностей можно было и без войны" и на примере сложившегнося в канун войны союза европейских стран он пришел к выводу, что когда несколько держав объединяются против одной, то воинственный альянс становится не прологом, а антиподом "европейского концерта".

В 1859 г. Франция и Австро-Венгрия пытались ценой многочисленных жертв решить судьбу Италии. Это роковое, по мнению П. де Кубертена, решение Наполеон III принимал, когда на него старались повлиять разные люди с противоположных позиций, а именно: не всегда последовательный, но все-таки сторонник дипломатических форм урегулирования конфликтов министр иностранных дел Франции граф А. Валевский (внебрачный сын Наполеона I, он тем не менее, совсем иначе подходил к международным отношениям) и итальянец граф К. Кавур, доказывавший, что крупные, если не всякие международные проблемы стоит решать огнем и мечом, и даже отправивший в свое время подвластных ему пьемонтцев к берегам Крыма.

Затрудняясь объяснить почему же столь еще недавно пытавшийся утверждать, что его правление означает мир, Наполеон III послушался его совета, П. де Кубертен даже прибег к такому сравнению: "Император был похож на человека, оказавшегося под гипнозом, чья воля столкнулась с более сильной волей гипнотизера. Этим гипнотизером был Кавур".

Вопрос о том, что такая крупная, с выдающейся национальной культурой страна, как Италия, должна быть независимой, уже тогда был достаточно очевидным, но мирные пути решения подобных проблем не только не имели практического инструментария, но и сама идея его создания еще не получили достаточного распространения.

Два года тяжелых сражений, когда можно было констатировать только жертвы и трудно было вывести какой-либо военно-политический итог, дали основание автору заключить их перечень словами: "Таковы были события, за два года обернувшиеся для Наполеона III утратой репутации, которую он имел среди великих держав, и всех итогов его десятилетней политической мудрости. Он больше не был тем миролюбивым монархом, чье мнение вносило успокоение". Война пошатнула и его престиж внутри страны. Цепочка войн и внутренних потрясений выстраивала звено за звеном - так Франция вступила в 70-е годы.

Войны середины XX века поставили острые нравственные проблемы, когда даже гуманные задачи, такие, как, например, отмена рабства или ликвидация национального гнета, решали негуманными силовыми методами, не говоря уже о том, что оружие пускали в ход, подчас, нисколько не заботясь, найдутся ли тому какие бы то ни было оправдания.

К проблеме выбора принципов - блоки или европейская организация государств - П. де Кубертен обращался не раз, считая, что именно его страна должна здесь сыграть особую роль: в какие бы она сама ни вступала союзы, главным ее интересом являлось открытое и равное общение со всеми государствами континента.

Он мотивировал это тем, что если "Англия, Германия и Россия время от времени предпочитали жить в добровольной изоляции, для Франции подобное положение бывало не иначе как временным и вынужденным". И каковы бы ни были повороты внутренней политической жизни, при любом правлении во Франции думали об отношениях с государствами Европы. Наполеон III волновался об этом даже в последние месяцы своего правления.

Продолжением темы европейского мира стала вышедшая в 1900 г. книга П. де Кубертена "Прогноз для Европы". История издания своеобразна - бельгийский журнал обратился к ряду известных лиц в канун нового столетия с просьбой рассказать, какими им представляются перспективы. Всевозможные анкеты, предложения начертать ход событий тогда были очень распространены. Современники отметили исполненный чистосердечия ответ архиепископа Кентерберрийского, который на вопрос о том, что же произойдет, выразился лаконично: "Не имею ни малейшего понятия".

В далекое будущее П. де Кубертен заглянуть не пытался, он скорее констатировал сложившееся положение в Европе и мире. По его мнению, крупная держава Запада - Англия будет занята не столько делами Европы сколько тем, что развернется за ее пределами в зонах британского влияния; два ведущих государства на Востоке - Австро-Венгрия и Россия имели основания уделить главное внимание своей внутренней жизни, где перед Австро-Венгрией стояло много национальных проблем, а перед Россией - социальных.

Русская тема была продолжена П. де Кубертеном позднее в специальной статье, написанной в ноябре 1905 г. и приуроченной к появлению в России парламента - Думы. Обнаруживая хорошее знание русской истории, П. де Кубертен показал тернистый путь к парламентаризму и приветствовал создание выборного органа управления.

Примечательно, что он даже напомнил, сколь многим была обязана династия Романовых простому человеку Козьме Минину. Мысль о связи между внутренним устройством государства и его политикой в отношении мира он проводил не так решительно, как Ж.-Ж. Руссо и его последователи, тем не менее в демократизации институтов власти видел положительный с точки зрения международных отношений момент. Появление российского парламента было с удовлетворением встречено во многих странах. Межпарламентский союз в ту пору, когда еще не сложились международные организации государств типа Лиги Наций или ООН, рассматривался как одна из больших надежд сторонников мира, и П. де Кубертен был в их числе.

Примечательно, что сам этот союз был настолько заинтересован в членстве России, что были предприняты некоторые попытки, чтобы создать возможности для российского участия даже до появления известного манифеста, положившего начало созданию российского парламента: еще в 1896 г. во время сессии Межпарламентского союза в Будапеште возможность присутствовать была предоставлена представителям российского госсовета, и сообщения с этого форума в Петербург способствовали решению России стать инициатором Первой Гаагской конференции мира.

Одобряя в целом установившиеся в начале XX века союзнические отношения между Францией и Россией П. де Кубертен оставался верен своему общему подходу, согласно которому равные, открытые отношения Франции со всеми государствами Европы, и не только на континенте, предпочтительнее участия в любых союзах и коалициях.

Можно было бы сказать, что моральные проблемы политики занимали его внимание не меньше, чем практика международных отношений, если бы эта политическая этика не была по существу ключом к практике и наоборот. Об этом свидетельствует, например, и его обращение к широко обсуждавшемуся тогда вопросу о макиавеллизме. По мнению П. де Кубертена, вероломство и интриги были атрибутами монархической формы правления и они утратят почву, коль скоро многие страны стали стремиться к демократизации отношений между властью и обществом.

Еще один вопрос, к которому наряду со многими своими современниками П. де Кубертен обращался на рубеже веков, - мальтузианство. Он утверждал, что это течение всегда имело мало шансов получить во Франции распространение и приводил в качестве аргумента то, что в свое время желание Р. Мальтуса находиться во Франции встретило сопротивление. По мнению П. де Кубертена, в конце XIX века при всех обнаружившихся тогда социальных проблемах, будь то малоземельность крестьянства, трудности положения наемных работников в городах, такая разновидность мальтузианства как социальный дарвинизм не может быть принята в его стране ни в качестве идейного инструмента, ни тем более - как основание для политики.

В работах П. де Кубертена о международных отношениях не удалось встретить упоминаний слова спорт, в публикациях же о спорте он порой обращался к темам, явно говорившим о его взглядах публициста-международника. В отчете о первой Олимпиаде он по-своему ответил на вопрос, можно ли представить себе Европу, объединенной против других стран, против "варваров". Он напоминал, что в древности участие в Олимпиадах считалось делом и доблестью только для греков, "варвары" не допускались.

"С современными играми, - писал он, - дело обстоит совершенно иначе. Их воссоздание стало делом "варваров". И в заключение очерка инициатор новых Олимпиад выражал свое представление о гарантиях мира со всей определенностью: "Мы не достигнем мира до тех пор, пока не откажемся от предубеждений, которые разделяют сейчас различные расы". Для своего времени это была смелая и не столь частая позиция...

Международному общению на почве спорта он отводил роль косвенного фактора в обеспечении всеобщего мира. Несмотря на романтический стиль многих его высказываний на эту тему, он понимал и пределы действия такого рода факторов: сотрудничество улучшает международный климат, но в условиях мира.

Освобождение самого спорта от военных слагаемых представлялось ему примерно таким, каким виделось А. Нобелю освобождение науки - через миротворчество как специальную и широкую сферу человеческой деятельности, следствием успехов в которой может стать мирная направленность всех сторон жизни.

]]> Рейтинг@Mail.ru ]]>